лишить государство этого права
в сентябре во франции простые школьники были недовольны условиями образования. для традиционно бастующей страны это не было сенсацией, но все мы почувствовали радость за то, что новое поколение молодёжи, в массе своей ещё не загазлайченное чувством вины за собственное социальное и политическое положение (как у нас), впервые засветилось в политике.
для части публики оказалось достаточно лишь нескольких кадров с преимуществом небелых в толпе, ярких ракурсов на поджоги мусорок или битие стёкол блэк блоком, чтобы полностью сформировать позицию по поводу происходящего. и пока чилл-праваки только посокрушались о 'беспорядках', переживая за спокойствие богатых парижан, фашисты устроили истерику, называя протестующих исламистами и полностью игнорируя реальный контекст событий.
в наше странное время, когда остается заметной тенденция подъёма новых правых, воспроизводящих свой дискурс в том числе через гибридные и зачастую уже нечеловеческие ресурсы, было приятно заметить, что даже в твиттере, куда я захожу раз в неделю и обычно вижу в ленте тонну нацистского рейджбайт-контента, чувствуется некоторое противостояние между сторонниками бастующих и правыми.
чтобы прояснить для себя, каковы настроения по поводу этих новостей в русскоязычном интернете, я послушал недавние дебаты промакроновского блогера дениса катаева и социалистки кристины размаевой. слушать это оказалось довольно фрустрирующим опытом, и моя печаль только усилилась, когда я вдобавок зачем-то почитал, как эти дебаты комментируют зрители, среди которых были и сторонники протестов.
на примере этой дискуссии видно одну из самых опасных риторических слабостей левых при обсуждении радикальных политических действий.
если мы обратим внимание на то, какую аргументационную линию выбирает размаева (и приблизительно такую же на ее месте выбрали бы очень многие), мы заметим, как в ней сталкиваются два противоречащих друг другу стремления: с одной стороны, защитить массовость протеста и его эмансипаторный посыл, но с другой — не дать почвы для обвинений в радикализме и 'оправдании насилия'. например, в одном моменте дебатов размаева цитирует фредерика лордона, а именно его метафору о том, что существует 4 стадии общественного недовольства: покашливание, шёпот, голос и ор. размаева подчеркивает, что 'только когда протест начинает орать, правительство идёт на уступки', или что 'когда появляются баррикады на улицах, сразу и деньги в бюджете находятся'.
дальше катаев обвиняет левых в том, что их целью является страх, потрясения и революция. на это размаева отвечает ему: 'мы хотим, чтобы был баланс сил'.
подыгрывание умеренной аудитории, может быть, для кого-то звучит как приемлемое оправдание. но мне видится в таких спорах эпистемологическая сдача в плен.
язык спора с правыми узурпирован властными логиками 'безопасности' и 'легитимности' — поэтому, чтобы звучать выгодно, оппонентам сторонников 'стабильности' и 'порядка' приходится притворяться друзьями мусоров.
западные марксистские теоретики, ставившие перед собой задачу помыслить дихотомию политики и полиции (выражаясь словами рансьера), и которым наследует в том числе размаева, понимали суть политики как стремление стать частью полиции, как стремление исключенных стать признанными. то есть, несмотря на фундаментальную невозможность диалога между политикой и полицией, сам акт революционного насилия трактовался как желание этого диалога.
современный левый протест формально мало чем отличается от того, что был в 1968 и даже еще раньше. телеология протеста до марксизма была довольно простой: существовало представление о желаемом общественном преобразовании и конкретные преграды на пути к нему. марксизм-ленинизм привнес уверенность в неизбежности революции и тревогу, требовавшую добиваться приближения революции.
однако скепсис западного марксизма к ленинизму сделал революцию фантомной, потому что исчезла уверенность не только в возможности ее достижения на своем веку, но и в правомерности оглашать ее как цель (конечно, стоит оговориться, что у западного марксизма были веские исторические причины стать таким).
неанархистские левые теории (большая часть из которых — марксистские) ориентировались на государство как на инструмент, который надо либо пересоздать, либо постепенно захватить, встроившись в него. анархистская мысль изначально развивалась из другой точки. анархизм не оказался парализован страхом превращения политики в полицию, на который марксисты отвечали либо конформизмом и попытками перехода на язык действующей системы, либо призывами устроить 'справедливую диктатуру'.
возвращаясь к контексту дебатов.. действительно, левым нужна освобожденная эпистемологическая позиция, на основе которой можно будет выстроить риторику. причем эта риторика вовсе не обязательно должна звучать неприлично и отпугивать широкую, умеренную публику.
для 'свободолюбивых' либералов фраза 'государство имеет право на насилие' (эту фразу неоднократно повторял и катаев на трансляции) звучит как абсолютно нормальная идея. спорить с этим фактом о нашей реальности было бы глупо. но почему мы должны скрывать, что условие настоящего освобождения — лишить государство этого права?
автор — Иехиель Лурия, спец. для пошелнахуй.медиа